Разговор с ненормальным

Заинтересовало описание нового романа одного из корифеев современной литературы (Gabriel’s Moon by William Boyd). Там 60-е годы, холодная война, шпионаж, интернациональная интрига, вот это все. Подумал, что хороший повод познакомиться с творчеством корифея. Открываю первую страницу и читаю первое предложение:

Gabriel watched closely as his mother lit the night light beside his bed.

( Read more... )

Вчера получил короткий шок: случайно наткнулся на старую фотографию одной могилы на кладбище в Килхберге, вокруг могилы цветы, которые колышатся на ветру, а над ними летают пчелы. То есть натурально летают, движутся на фото. Вздрогнул, успел подумать, а не того ли я. Оказалось, телефон записал фотографию в формате LIVE, как миниатюрное видео, а при показе воспроизведение автоматически закольцовано. Выглядит так, как будто на мертвом изображении могилы самозародилась жизнь.



Мы были тогда в Рюшликоне, в отеле, где Торнтон Уайлдер заканчивал Наш городок, и пошли оттуда в Килхберг посмотреть на могилу Томаса Манна.

Могила почти полностью заросла зверобоем, над которым тоже роились пчелы. Вместе с Манном похоронены его жена,

Наткнулся в статье из журнала "Тайм" от 2 сентября 1957 года, положившей конец писательской карьере Гулда Каззенса, на такое определение классического предмодернистского романа: novel of moral choice resolved by force of character.

И у того же Каззенса в романе 1940-го года нравственный выбор самого базового - исподнего - уровня: В школе он уяснил, что носить шерстяное нижнее белье непристойно, и эта истина по-прежнему казалась ему самоочевидной.

Вот это вот, а не все ваши Гэтсби-Фолкнеры.

И кстати, Каззенс о Фолкнере: Фолкнер фальсифицировал жизнь ради драматического эффекта. Сентиментальность, замаскированная кукурузным початком.

Будущее Мии Хансен-Лёве начинается у стен Сен-Мало, возле могилы Шатобриана, который хотел лежать один и слышать "только море и ветер".



Мы были там несколько лет назад. Одновременно с нами к могиле подошла экскурсия французских школьников, примерно десятилетних. Одна девочка звонким счастливым голосом сказала подругам:
- Il était écrivain, comme moi.

Когда я был помладше этой девочки на пару-тройку лет, я смотрел в кинотеатре "Баррикады" французский фильм Без семьи, из которого запомнил только основную сюжетную канву, приключения несчастного мальчика-сироты, и ровным счетом ничего больше. С тех пор по неизвестной мне причине название "Сен-Мало" всегда ассоциировалось у меня с этим фильмом. Сегодня решил выяснить почему, и обнаружил, что автора романа-первоисточника звали Эктор Мало. Почему некоторым людям так трудно поверить в существование бессознательного?

У Поля Морана одна из тех редких судеб, в которых можно проследить определяющее значение момента, или одной вовремя произнесенной фразы. Прочитав осенью 1914-го По направлению к Свану, он сказал своему другу Анри Бардаку: Эта вещь посильнее (rudement plus fort) Флобера! В половине двенадцатого ночи, когда Моран уже спал, в дверь позвонили. Это был Пруст, известный своим ночным образом жизни: Бардак передал ему отзыв друга. Они проговорили до трех и стали друзьями, несмотря на изрядную разницу в возрасте. Что так сблизило их, какие общие темы? Когда Моран учился в лицее Карно, одним из его преподавателей был небезызвестный барон Ферзен. В холостяцкой квартире на авеню Фридланд студенты разыгрывали для Ферзена и его гостей "немые картины", преимущественно из античных времен, что требовало обнаженной натуры. На судебном процессе (Ферзена защищает адвокат Дрейфуса) всплыли различные сопутствующие виды активности с латинскими названиями. Ферзен бежал от скандальной известности на Капри, где Норман Дуглас убедил его построить виллу. Шутки Морана не лишены изящной наглости: он дарит Прусту экземпляр Свана со своей дарственной надписью. В марте 1917-го, пока немцы обстреливают Париж, в ресторане "Ларю" Моран знакомит Пруста со своей любовницей, Еленой Криссовелони, женой молдавского князя, ярой антисемиткой, которая делает для писателя исключение. В своей любви к французскому бомонду Прусту также приходилось делать немало исключений. Он хочет, чтобы Елена непременно послушала Сезара Франка, которого она не знает; грампластинок еще не изобрели, и компания ездит ночью на такси из конца в конец Парижа, собирая знаменитый квартет Пуле. Проходит еще несколько лет, и Пруст пишет предисловие к первому сборнику рассказов Морана, писательская карьера которого таким образом обеспечена с первых строк. По легенде, Елена владеет миллионами, но это сильное преувеличение, и Морану приходится вертеться: строки даются ему легко, но никаких денег не хватает, и он заключает контракты сразу в нескольких издательствах на одни и те же книги, которые будут или не будут написаны. Все его томики в этот период посвящены путешествиям: за пределами Франции он дальше от кредиторов. После брака с Еленой в 1927-м супруги держат в Париже светский салон, зал которого, по словам Мориса Мартена дю Гара, "длиной в восемнадцать метров с потолками в семь, кажется пустым, когда в нем меньше двадцати человек". Война застает Морана во французском посольстве в Лондоне. "Мы были подготовлены к поражению: евреи заводятся, как личинки, во всем, что портится." Вместо того, чтобы присягнуть де Голлю, он возвращается в Виши, где всем заправляют его друзья Лаваль и Жарден. Он обличает коллег, которые остались в Англии; его не благодарят. Даже сгоняя евреев на стадионы, Лаваль и Жарден надеются, что действуют в интересах Франции. Моран действует по зову сердца и денег: в 1943 году он принимает пост посланника в Бухаресте, в надежде восстановить в отбитой у Сталина Молдавии права и собственность жены. Сотрудники собственного посольства его ненавидят. Он посещает Одессу и описывает впечатляющую архитектуру бывшей французской колонии в городе, где только что были уничтожены 18 тысяч евреев; этого факта он не упоминает. По возвращении в Бухарест ему докладывают о французе, который дезертировал из армии Вермахта и хочет присоединиться к Сопротивлению в Алжире; его укрывает у себя директор Французского института. Моран требует объяснений и угрожает выдать дезертира властям. Сотрудники посольства выставляют ультиматум: если он не подпишет паспорт для беглеца, они покинут свои посты немедленно. Моран в ярости подчиняется, не имея другого выхода; несколько лет спустя, когда его будут судить за коллаборационизм, он попросит директора Французского института засвидетельствовать этот "акт милосердия". Даже Жарден, отправленный к тому времени в Швейцарию, массово оформляет документы бойцам Сопротивления. Моран занимается спекуляциями валютой: франки и золото, присланные дипломатической почтой из Виши, он переводит в леи по курсу 1:13, через частный банк семьи Криссовелони переводит леи в Германию, где немцы платят ему три с лишним франка за лей; финальная прибыль получается сорокократной. Все более привлекательными кажутся ему швейцарские франки, единственная валюта, которая позволит зафиксировать прибыль. Он хочет перевода в Берн, тем более, что в Бухаресте начались бомбежки и рационирование: свинину, "дочь Буковины", никто не вспоминает, сахар тоже закончился. Назревает международный инцидент: Швейцария, негласно получившая досье на Морана от своего посланника в Румынии, наотрез отказывается его принять. Лавалю приходится вмешаться и пригрозить запретом на транзит швейцарского экспорта через территорию Виши. Моран получает пост посланника в Берне и отправляет туда вагон мехов, мебели и золотых слитков. По кармической случайности поезд попадет в засаду и не доберется до места назначения. Предшественник Морана в Бухаресте, Жак Трюэль, уехал тайно с одним чемоданом, в котором лежал запасной ножной протез. Феерическое совпадение: Трюэль, первый французский ампутант мировой войны, тоже был младшим другом Пруста. Он вращался в немного иных кругах, чем Моран: его друзьями были Пьер де Полиньяк, будущий принц Монако (отец Ренье), Жак Порель, директор театра "Водевиль" (его дочь станет крестницей Луи Жуве и матерью Марка Пореля), и, главное, другая румынская княгиня, Марта Бибеску, с которой Елена была на ножах. Трюэль тоже писал рассказы, но Пруст не писал предисловий к ним: sic operatur gloria mundi. Несмотря на презрение де Голля, Моран счастливо избежал последствий своей коллаборации. Селин бесился: "Даже не осужден! Вот что значит голубая кровь, в отличие от быдла вроде меня." Селин обедал у Моранов как минимум однажды, в апреле 1943-го в компании Луизы де Вильморен и Эрнста Юнгера: писательский ланч, который так и просится в пьесу. Селин рассказал, что немцы приглашали его посетить Катынь, но он отказался (поехал Бразильяк). Уже тогда он понимал, что война проиграна и полагал, что русские расстреляют его в катыньском рву: "он длиннее, чем кажется на первый взгляд, и достигает Тюильри". Он был одним из ранних адептов теорий заговора и считал Гитлера "полезным истериком", которого Лондон и Вашингтон использовали для того, чтобы оставить Сталина в дураках. В отличие от Селина, Моран метил во Французскую академию, но де Голль единственный раз в истории использовал президентское право вето. Морана избрали-таки в 1968 году, и де Голль снова нарушил традицию, отказавшись принять его в президентском дворце. Сын старого друга, любимый сценарист Габена и Делона Паскаль Жарден, рассказывает, как за год до смерти Моран "сказал мне, и в его монгольских глазах была вся боль мира: Я не хочу умереть, не поняв. Понять - что? Ухватить - что? Прикоснуться - к чему?"

“...Ничего не было против нравственности, и даже чрезмерно напротив, но они видят другое и, кроме того, видят следы нигилизма”. - Ф. М. Достоевский

Однажды монархисты Катков и Достоевский обсуждали, что бы они сделали, если бы узнали о готовящемся покушении на государя. Решили, что ничего, потому что донос омерзительнее для христианина, чем бездействие.

immaterielle, между тем, напомнила, что я теперь автор запретного лесбийского романа. И ведь некому донести. Никогда еще не чувствовал себя столь недооцененным.

Уит Стиллман выложил в твиттере фотографию письма, которое прислала ему Патриция Хайсмит после того, как посмотрела Metropolitan в 1990 году на кинофестивале в Локарно. Качество фото неважное, но текст читается.



( Read more... )

Сэр Миша Блэк, один из основоположников современного дизайна, создал, помимо прочего, иконическую вещь, задающую настроение Лондона: таблички с названиями вестминстерских улиц. Мои воображаемые, ностальгические ночные блуждания по Мэйферу и Сохо немыслимы без них. Он открыл свое первое дизайнерское агентство в партнерстве с Люси Розетти, внучатой племяницей Данте Габриэля, и к середине 50-х был обласкан всеми материальными формами признания. Когда Айрис Мердок назвала одного из своих самых памятных персонажей Мишей Фоксом, она списала его с Канетти, но как знать, не взяла ли имя (с альтернативным спеллингом) у другого эмигранта с очень похожей историей (рождение в подбрюшье Российской империи, зажиточные торговые еврейские семьи, эмиграция в Англию в детском возрасте). Такого рода множественные связи, или возможности связей всего со всем изобилуют в англоязычной культуре; это одно из мощных отличий от значительно более дискретной русской, в которой связи, напротив, имеют склонность распадаться даже там, где они есть. Миша Блэк, между тем, родился в Баку Моисеем Черным и вполне мог при неблагоприятном стечении обстоятельств закончить биографию в районе 37-го года. Его брат Макс, родившийся годом раньше, стал светилом аналитической философии. В 1946-м году в Корнелле он пригласил на партию в шахматы соседа, Владимира Набокова, который слыл сильным игроком. Блэк решил играть с ним осторожно и выиграл за 15 минут. Набоков потребовал реванша, в котором уступил уже быстрее. Хотя их знакомство продолжилось, в шахматы они больше не играли. Интернет находит копию Русской красавицы, изданной в 1973-м, когда Набоков уже давно жил в Швейцарии, с дарственной надписью Максу Блэку: with kindest regards from. Мне кажется маловероятным, чтобы автор отправил книгу по дружбе с такой деревянной строчкой: легче предположить неправдоподобную встречу в Монтре, или даже присланный философом экземпляр с просьбой об автографе. Несмотря на всю декларируемую любовь к Америке, Набоков так никогда и не обтесался в ней, оставшись русским остолопом. Некоторые видят в Пнине самопародию, но мне кажется, что автор льстит себе в этом персонаже. Блэк удивлялся, как литературный эстет par exellence может подавать гостям американский портвейн в граненых стаканах, а между тем это годная метафора русской души. Однажды Набоков помог Блэку откопать его машину после сильного снегопада; эпизод позднее нашел хитрое отражение в Бледном огне, где автор преломился в Кинбота, философ в Шейда. Мы можем увидеть в этом параллельном переносе много неслучайного, если захотим. Племянник Макса, сын Миши от второго брака - Оливер, стало быть, Моисеевич, - пошел по стопам дяди, но быстро обнаружил, как мало рабочих мест для философов создает капиталистическая экономика. Его magnum opus, дневник философа-неудачника, как все лучшие смешные книги напоминает о том, что юмор существует, чтобы маскировать бездны отчаяния. Текст, который вполне можно считать романом, напоминает на поверхности что-то в духе Withnail and I, но Достоевский на его фоне кажется самодовольным бюргером, и даже Венедикт Ерофеев выглядит адаптированным; без сомнения, я сам проецирую в книгу русскую ноту. Блэк выучился на юриста и стал одним их самых востребованных специалистов в своей сфере, написав позднее канонический труд по философии контрактного права. В своем георгианском особняке в Лондоне он держал вместе с женой по прозвищу Флаффи и кошкой по имени Мод что-то вроде интеллектуального салона XIX века, где велись дискуссии о философии и литературе, к прослушиванию опер хозяин раздавал гостям распечатанные партитуры, и пол постепенно проседал под приглашенными писателями, учеными и дипломатами; в конце концов количество приглашений пришлось урезать вдвое, чтобы сохранить структурную целостность здания. Все это время Блэк продолжал сеансы психотерапии, начатые еще в юности и описанные в самом смешном тексте, когда-либо посвященном этой теме. Они не помогли от той темноты, которую он пытался отодвинуть философией, правом, юмором, ипохондрией, своей странной салонной мизантропией, и он застрелился 27 марта 2019-го.

Комментируя расхожее утверждение о том, что реальность неправдоподобнее вымысла, О. Генри замечает, что никогда в жизни не встречал ничего более неправдоподобного, чем фраза "Да будет так, - сказал полисмен" из гарантированно вымышленной истории. Если и был подлинный первоисточник у этого бессмертного фрагмента диалога, интернет его не находит, зато находит опубликованную 25 февраля 1911 года (сборник с процитированным рассказом О. Генри вышел в год смерти автора) в газете The Chicago Daily Tribune миниатюру о двух маленьких разносчиках газет, которые разговаривают друг с другом на уморительной смеси цитат из Шекспира и Теннисона с избитой мудростью народных штампов и поговорок. В какой-то момент они сталкиваются с полисменом, который адресует им вышеприведенную фразу. Автором миниатюры был чикагский журналист Ричард Генри Литтл, знаменитый в то время репортажами с фронтов испано-американской и русско-японской войны. Однажды на Филиппинах, столкнувшись с военной цензурой и сложностями телеграфной логистики, Литтл заказал из Шанхая полдюжины почтовых голубей, заплатив за каждого залог в 50 долларов. На следующее утро служанка-филиппинка подала журналисту и его друзьям на завтрак особенно нежную курятину. Бен Хект считал, что Литтл мог бы стать вторым Марком Твеном, если бы посвятил себя литературе вместо журналистики. В Китае он спровоцировал международный инцидент, когда русские задержали его за "укрывательство японских шпионов"; вмешаться пришлось госсекретарю Хэю. Не держа зла, главнокомандующий Куропаткин оставил Литтла единственным американским журналистом при своем штабе. 15 лет спустя, сопровождая армию Юденича, Литтл был ранен под Петроградом. Краткие эпизоды его истории помогли мне понять, почему мужественные и немногословные военные корреспонденты Хэмингуэя никогда не кажутся реальными людьми: все это экзистенциальное пограничье не оживает, если над ним не рефлексирует внутренний Марк Твен.