Разговор с ненормальным

Не знаю, оригинальна ли мысль, но вчера при -надцатом пересмотре Blood Simple пришло в голову, что перспектива нео-нуара, в отличие от оригинального жанра, это god's-eye view. Присужденные очки удваиваются за контрапункт с образом private eye, одного из ключевых персонажей жанра. У Чандлера частный детектив - сам по себе эдакий сострадательный полубог, который не только разруливает дела, но и в некоторой степени вознаграждает и наказывает по заслугам. То же самое, хотя с отчетливым серным дымком, в случае Сэма Спейда. У Спиллейна детектив приобретает черты мегаломана, захватывая божественные атрибуты и привилегии силой (как можно понять даже из названий, типа Vengeance Is Mine или I, the Jury); его расследования уже напрямую иногда касаются судеб мира. Божественная ирония в жанре в те годы была простоватой, слишком человечной, и выпадала, как правило, плохим парням по цензурным соображениям, чтобы не дать им воспользоваться плодами неправедных трудов (разнообразные "ироничные" концовки, типа The Killing Кубрика, всегда раздражавшие своей произвольностью). Между прочим, одной из первых, хоть и в другом поджанре, божественную перспективу стала использовать Ренделл. (Отличие от всезнающего рассказчика - в удаленности, вертикальности по отношению к персонажам, наличии воздуха между повествователем и предметом; всезнающий рассказчик, несмотря на свою осведомленность, принадлежит тому же уровню бытия, что его герои.) Божественная перспектива есть у Филлис Пол, только с леденящими кровь нюансами по вопросу бытия Божьего (He sees the fall of the sparrow, and He lets it fall, цитирую по памяти) и с пугающими провалами в Его осведомленности. Впрочем, экскурсы в большую литературу тут, может, и неуместны. Коэны, судя по всему, первыми в кино (ну, после вариаций в театре теней у древних греков) придумали бессердечно играть с героями, конвертируя их нравственную слепоту в буквальное неведение о происходящем на расстоянии вытянутой руки (хе-хе). Многочисленные планы сверху, раздражающие некоторых как пустой формализм, подчеркивают здесь выбор перспективы. Опять же, время - восьмидесятые - совпало с агонией Бога; он уже умирал, но мы еще об этом не знали, и даже читавшие Ницше воспринимали чисто метафорически смерть Того, кого никогда как бы и не было. Вот почему, с одной стороны, полное отсутствие нравственного чувства у персонажей и авторского вердикта по этому поводу долгие годы так шокировало критиков, что серьезно задержало путь Коэнов на Олимп; и почему, с другой стороны, новорожденный жанр долгое время ощущался зрителями как настолько животрепещущий (vital), ибо отражал процесс из коллективного бессознательного, гораздо более кардинальный, чем можно было допустить по наружной легкомысленности картинок. Сегодня, фильм нисколько не потерял формы, но ощущение его (и жанра) насущности прошло - очевидно, потому, что в КБ доминируют уже другие процессы. Отмечу вскользь, что погребение заживо использовано в сюжете как своего рода предельный, или запредельный акт бесчеловечности. Рэй (можно ли в мире Коэнов назвать героя Рэем, не думая про Чандлера?) два раза повторяет на грани прострации He was alive when I buried him, не в состоянии уложить в голове свой поступок именно потому, что не может идентифицировать бесчеловечное как безбожное: в его картине мира нет того вертикального измерения, которое доступно авторам и зрителям. Стоит ли напоминать, что четыре года спустя в Spoorloos тот же акт будет расчетливо избран персонажем как эксплицитно искомый предел доступного зла? Стоит, хотя бы для того, чтобы заметить, что первоисточник, повесть Тима Краббе, вышла в один год с фильмом Коэнов.

Милая небольшая синхрония.
Сирия сложилась, как карточный домик. И Раиса сложится.

Умер киновед Валерий Турицын, который около полувека (с 1961 года) преподавал во ВГИКе историю кино. Не будь мое московское прошлое безвозвратно утеряно, можно было бы уточнить по юношеским записям, когда я увидел и услышал его впервые. В отсутствие фактов можно правдоподобно допустить, что ровно 39 лет назад, в ноябре 1985-го, я попал на устроенный им для студентов показ Слуги Лоузи. Не знаю, для чего он добывал у Дмитриева в Госфильмонфонде эти бесценные копии. Можно было ограничиться фильмами официальной вгиковской программы по зарубежному кино, копии которых хранились в самом институте в состоянии, напоминавшем овсяную кашу особенно жуткой консистенции. А показывать именно Слугу в то время и вовсе было поступком нетривиальным. Так или иначе, этому фильму, - а стало быть, Турицыну, - я обязан своим взрослым интересом к кино. Чуть позже я увидел у него Затмение. Не помню, была ли это копия Госфильмофонда или вгиковская дублированная. Однажды я встретил Турицына в "Иллюзионе" на первом показе восстановленной версии Потерянного горизонта. После сеанса к нему подошла Терехова и стала обниматься с ним к удовольствию расходившихся зрителей. Студенты (актеры и экономисты) на его просмотрах по истории кино вели себя безобразно, и, делая вступительное слово к Слуге, Турицын был в такой ярости, что заливший его лицо пунцовый румянец показался мне предынфарктным. По впечатлительности и неопытности я ждал, что он свалится замертво там же на месте. К счастью, он прожил долгую жизнь и, насколько знаю, до конца сохранял интерес и любовь к кино. В моем романе Киноманы он действует в качестве персонажа.

Царствие небесное.

P. S. От Плахова узнал, что пару недель назад, 28 октября, умер Марк Кушнирович, самый блистательный из лекторов "Иллюзиона" в те же счастливые годы. Статья в Википедии упоминает, что Кушнирович был одним из опекунов Шульгина, принявшего вместе с Гучковым отречение из рук Николая II. Talk about degrees of separation.

Выписал в заметки к роману известную цитату про непристойную птицу ночи из письма Джеймса-старшего сыновьям. Подумал: как она должна выглядеть? Затем сразу открываю френдленту, в ней свежие клеверы, а там первая же картинка.

Роже Вадим рассказывает, что у его отца в детстве в усадьбе под Киевом была французская гувернантка, которая все время приводила ему в пример свою французскую ученицу, девочку очень послушную и прилежную. Затем гувернантка вернулась во Францию к прежней воспитаннице и стала рассказывать ей про киевского мальчика, который никогда-никогда не забывал сделать домашнее задание. "Маленький русский мальчик и маленькая французская девочка выросли в ненависти друг к другу." Когда годы спустя родители Вадима поженились в Париже, то вскоре выяснили, что у них была общая гувернантка.

* * *
Однажды Вадим собирался жениться на Катрин Денев. Месье и мадам Дорлеак настояли на составлении брачного контракта. В кабинете нотариуса за чтением документа было скучно и душно, и Вадим уснул. Его разбудила фраза "В случае смерти одного из супругов вся кухонная утварь останется в безраздельной собственности другого супруга."
- Пепельницы, - сказал Вадим. - Что будет с пепельницами?
Катрин метнула на него сердитый взгляд: она не одобряла шуток над ее родителями.

* * *
В последнем телефонном разговоре с Шабролем Поль Жегофф сказал ему:
- Прекрати уже снимать Юппер: я знаю, что она тебя возбуждает, но как ты можешь, после Бернадетт и Стефан? Она ледяная зануда (un glaçon chiant).

* * *
Эрик Ромер был высок, худощав, темноволос и похож на Носферату. И всегда ходил в плаще. Шаброль рассказывает, как в молодости Ромер увлекся книгами графини де Сегюр (урожденной Софьи Ростопчиной) и решил экранизировать ее Двух примерных девочек. В поисках актрис он пошел в парк Монсо с пакетиком конфет. Выбрав понравившуюся ему девочку, он походил к ней, протягивал конфеты и говорил: "Сейчас я расскажу тебе замечательную историю". Закончилось все, конечно, в полиции. 

По невежеству заинтересовался вопросом о самых ранних истоках идеи русской исключительности. ИИ, кстати, опять оказался бесполезен. И вот самое раннее, что накопал - это предисловие митрополита Зосимы к его Изложению пасхалии (1492), где он назначает Москву преемницей Константинополя. Год выбран как нарочно, конечно. И дальше прямо из Википедии, чтобы не наврать (синтаксис отредактирован):


Как видим, идея русской исключительности изначально существовала неотрывно от борьбы с мужеложеством. Что бы у нас ни нарушалось, историческая логика неприкосновенна. Об астрологии старец, как выяснилось, почти не говорит, кроме того, что вредно это все, зато интересно обосновывает превосходство православия над католичеством: оказывается, главная ересь последнего в том, что причащают пресным хлебом ("опресноками"), в силу чего и обрекли себя на адскую погибель. Так что по сути русская исключительность пошла от дрожжевого хлеба. Недавно в каком-то ролике рандомный уличный мужик на водянисто-голубом глазу втирал корреспонденту из телевизора, что вкуснее российского хлеба в мире нет. Это, видимо, генетическое.

А вот с астрологией-то занятно как раз, потому что то было через пять лет после предпоследнего соединения Плутона и Сатурна в Козероге, а последнее случилось не далее как в 2020-м.

Tarima Hill Estate Bottled Old Vines 2019

Несколько лет у нас была традиция отмечать Ирин ДР в любимом ресторане в Люцерне. В последний раз в 22-м году я сразу при входе приметил в винной витрине бутылку с красивым названием Volver, показавшуюся мне хорошим предзнаменованием. А ресторан этот вообще любит и умеет удивлять вином: однажды мы пили там из магнума метровой высоты, который склоняли к бокалу два официанта. И мы выпили бутылку "Вольвера" (великолепную), как другие бросают монетку в бассейн подо львом: залог возвращения. На следующий год, однако, вернуться в Люцерн не получилось. Накануне дня рождения ходили по "Деннеру" и выбирали, что будем пить. Взгляд упал на интересную, не попадавшуюся раньше бутылку. Я снял ее с полки и повертел в руках. На задней этикетке стоял логотип с надписью: Bodegas Volver. Как тут не вспомнить слова леди Брэкнелл: I need hardly tell you that in families of high position strange coincidences are not supposed to occur. They are hardly considered the thing. В следующий заход в "Деннере" этого вина уже не было, что само по себе странно: обычно они работают с постоянными поставщиками. Ни до, ни после не встречал там и других вин от этого хозяйства. Знакомый юнгианец, выслушав историю, сказал, что вино как алхимический напиток вообще очень часто участвует в удивительных синхрониях.

Tarima Hill - еще одно вино от Bodegas Volver, только прошлый наш опыт был с темпранильо, а это стопроцентный монастрель. Производитель, как выяснилось, владеет виноградниками в нескольких провинциях. Монастрель выращивается в Аликанте на засушливых известняковых землях, лозы были высажены 50-90 лет назад. Вино выдерживается 14 месяцев во французских бочонках. Очень темный цвет с отливами пурпура. Невероятная бархатистость при средних таннинах. Ароматика так сносит крышу, что сразу стало не до анализа. Спирты (15%) хорошо спрятаны. Умеренная кислотность. Обволакивающая густота и объемность. Во вкусе вишня и черешня, голубика, пряности, ваниль. Глоток похож на обрывок мелодии: не хватает буквально пары тактов, чтобы опознать еще какие-то умопомрачительные ноты. Вино и музыка, кстати, вместе под Нептуном, как и алхимия, и психология.

Паркер дал этому вину 92 пункта в 14-м году и 93, кажется, в 10-м. В каком-то отзыве встретил мнение, что это вообще лучшее в мире вино в своей ценовой категории (порядка 15-ти шкварок). Лично мне противопоставить такой оценке совершенно нечего.

Позавчера постил фото надгробия генерала Раппа и погуглил, просто для интереса, авеню Рапп в Париже. Обратил внимание на фотографию очень интересного модернистского фасада и подъезда номера 29. Подумал, что неплохо было бы жить в таком подъезде. Сегодня пересматривали L'origine du monde и voilà:

Два триллера, прочитанных почти подряд: в одном герой на досуге занимается переводом Бледного огня и готовит убийство условного двойника, сопряженное со сложными изменениями внешности, прозрачно отсылающее к Отчаянию; в другом в самом начале герой чувствует what it must be like to be blind and hear laughter in the dark and be forced to guess what was going on.

Вообще за прискорбным по большей части стилистическим влиянием Набокова его жанрово-тематическое осталось почти незамеченным.

Посмотрели Las crueles Аранды, название которого является намеренной отсылкой к Дьяволицам; после этого совершенно случайно стали смотреть Учителя фехтования, где персонажи читают Дьяволиц, хотя книга вышла только в 1874 году, через четыре года после убийства Прима.