Разговор с ненормальным

Главный герой Нашего человека в Гаване, Джим Вормолд, продавец пылесосов, обманывает британскую разведку, присылая с Кубы сообщения о фиктивных агентах, требующих денег на вербовку и содержание. Принято считать - и канонический биограф Грина Норман Шерри в подробностях расписывает эту версию - что прототипами Вормолда были немецкие агенты в Испании и Португалии, занимавшиеся во время войны аналогичными махинациями, в том числе знаменитый двойной агент Хуан Пужоль под кодовым именем "Гарбо".

Грин сам ввел в обиход эту версию. Вчера на таблетке снотворного за пять минут до сна сделал небольшое литературоведческое открытие: версия столь же обманчива, как и гаванские депеши Вормолда. Грин поддерживал ее по той простой причине, что настоящий прототип героя был жив и, более того, входил когда-то в ближний круг его друзей. Даже если автор мог не бояться претензий по знаменитым своей строгостью английским законам о клевете, он, разумеется, не хотел повредить старому приятелю оглаской не вполне благовидной истории.

Дерек Вершойл родился в 1911 году и учился в подготовительной школе Арнольд-Хаус, где короткое время преподавал молодой Ивлин Во. Вершойл был школьным старостой (head boy), и с Во определенно занимался какими-то безобразиями, потому что много лет спустя утверждал, что Во научил его играть на органе, хотя сам не был знаком с этим инструментом. Я не акцентирую многозначности слова "орган". Так или иначе, по одной из версий Вершойл стал позднее прототипом Питера Бест-Четвинда в Упадке и разрушении. В неправдоподобно раннем возрасте, в 1933 году, Вершойл оказался на посту литературного редактора журнала Spectator, где ангажировал Грэма Грина писать для него книжные (и позднее кино-) рецензии. Они подружились, и несколько лет спустя Грин сам занял тот же пост.

Во время войны Вершойл, как и Грин, был завербован в разведку и при не очень ясных обстоятельствах оказался среди итальянских партизан. Вскоре в Лондон стали приходить его рапорты о завербованных функционерах режима. Агентам надо было платить, и первоначально деньги исправно пересылались. Постепенно уровень агентов стал настолько высоким, а информация, поступавшая от них, настолько интригующей, что из Центра был отправлен офицер для взаимодействия с ними. Этим офицером оказался Горонви Рис, бывший журналист Spectator'а, и вся история, которая могла закончиться для Вершойла неприятно, закончилась в итоге серией эпических попоек со старым другом. Стоит ли заметить, что даже фамилия персонажа Wormold является частичной фонетической транспозицией фамилии Verschoyle.

В 50-е Вершойл создал собственное книжное издательство, которое просуществовало чуть больше года; среди того, что он успел издать, были два романа Роя Фуллера (в феерически прекрасных обложках). После банкротства бизнес издательства был выкуплен Андре Дойчем. Несостоявшийся издатель умер в 1973 году; его полное жизнеописание могло бы стать неправдоподобнейшим из триллеров.

Почти уверен, что рассказ Хайсмит The Terrapin подсказан фильмом Кэрола Рида Поверженный кумир - эпизодом с МакГрегором, отсутствующим в первоисточнике Грэма Грина. Оба рассказа встретились под одной обложкой как минимум однажды, в сборнике Great Stories of Suspense (1974), изданном Россом Макдональдом, известным либеральным гуманистом, connoisseur'ом детских травм и любителем аккуратных психологических мотивировок, небольшим специалистом по саспенсу.

В своих "серьезных" романах Грин постоянно поддается антихристианскому искушению позерства, как, видимо, поддавался в "реальной" жизни. Неудобоваримой смесью цинизма и дидактичности он напоминает мне Бродского. Энтони Пауэлл предполагает, что Грин не любил ничего, кроме секса, денег и собственного publicity. Гору Видалу он явился "таким же серо-зеленым, как его имя". Для Дианы Купер он был "хорошим человеком, в которого вселился дьявол" (в противоположность Ивлину Во, "плохому человеку, за которого бьется ангел"). Алану Прайс-Джонсу казалось, что Грин ходит бесшумно и настороженно, словно узник одного из своих собственных триллеров. Памятный портрет оставил Макларен-Росс, с которым Грин завязал беседу о жестокости в кино, и которому вернул непрочитанную рукопись изобретательно жестоким методом. Грин так мечтал о Нобелевской премии, что в погоне за ней задержал на год английскую публикацию одного из своих романов, чтобы сначала выпустить шведский перевод. У его друга Майкла Майера была интересная гипотеза о том, почему Нобелевский комитет отклонил Грина (казалось бы, человек, державший на стене абстрактную картину кисти Кастро - личный подарок - что еще нужно?) В завещании Нобеля есть интересная загадка, касающаяся премии по литературе: ее предписано вручать за самое выдающееся произведение "идеальной (idealisk) направленности". Если бы Нобель имел в виду "идеалистическую" направленность, он написал бы idealistick. Факсимильная копия завещания показывает, что ошибки нет: Нобель начал писать более длинное слово, но затем эксплицитно исправил его на idealisk. Много споров было посвящено тому, что на самом деле имел в виду завещатель. В конечном итоге душеприказчики решили толковать идеальную направленность как оптимистическую. Поэтому из рассмотрения были исключены писатели-пессимисты: в частности, Толстой, Ибсен, Золя, Харди и Грэм Грин. Несмотря на все его недостатки, мало кто лучше Грина говорил о любимых писателях, так что без любви к литературе все-таки не обошлось. В эссе о Форде он приписывает последнему (вряд ли испытывает сам) надежду на то, что будущее окажется неравнодушно к хорошей литературе. Когда он претендует на меньшее, результат иногда оказывается упоителен, как Наш человек в Гаване.